Глиняный мост  - Маркус Зузак

Готовить к свадьбе было особо нечего, так что все покатилось довольно быстро. Настал момент, когда Майкл задумался, что делать с работами – портретами Эбби: хранить ли, уничтожить ли, выбросить; у Пенелопы поначалу имелось твердое мнение.

– Их нужно оставить, – сказала она, – или продать: как можно такое уничтожать?

Она спокойно протянула руку и коснулась одного из холстов.

– Смотри, какая прекрасная.

И вот тут ее внезапно обожгло: горячим углем, ревностью.

«Почему я не могу быть такой?» – недоумевала она, вновь задумываясь об обширной и далекой стране в его душе, куда он, случалось, исчезал, сидя или лежа рядом. И в такие мгновения ей отчаянно хотелось стать лучше и значительнее, чем Эбби, – но картины доказывали: эта женщина когда-то стоила всего.

Ей стало легче, когда наконец они продали их все.

Одно из самых больших полотен выставили у дорожной развязки возле Пеппер-стрит, сопроводив знаком и датой выставки-продажи – и, едва стемнело, его украли. В день распродажи в гараже все работы разошлись примерно за час: их покупали, потому что они нравились людям – и Эбби, и Пенни.

– Вам надо писать ее, – говорили, кивая на Пенелопу, многие покупатели, а Майкл в ответ только улыбался.

И говорил:

– Она куда лучше во плоти.

* * *

Следующей кочкой стало вечное Пенелопино невезенье.

В этот раз оно проявилось не столько в том, что случилось – виной стала ее собственная ошибка, – сколько в том, когда это случилось: утром накануне свадьбы.

Пенелопа поворачивала с Лаудер-стрит на Парраматта-роуд в старом Майкловом седане. В социалистическом лагере она никогда не водила машину, но все равно ее глаза привыкли следить за другой стороной дороги. Здесь она сдала на права, причем довольно уверенно, и частенько ездила на его машине. У нее никогда не было никаких неприятностей, но в тот день это ей ничем не помогло.

Она выполнила идеальный правый поворот на полосу встречного движения. Свадебное платье, которое она только что забрала, лежало скромно и вольно на заднем сиденье, а в боку машины – такая вмятина, будто тролль кусок выгрыз. У Пенни треснули несколько ребер. И нос она сломала, ударившись лицом о приборную панель.

Водитель из другой машины бранился, но, увидев кровь, замолчал.

Пенелопа извинилась на двух языках.

Потом прибыла полиция, потом – конкурирующие команды эвакуаторов, которые спорили, потели и курили. Прикатила «скорая», и врачи уговаривали Пенелопу ехать в больницу, но сказали, что принуждать не могут.

Пенни настаивала, что у нее все хорошо.

Спереди у нее было странное длинное пятно: вытянутая фреска кровью.

Нет, она сходит к местному доктору, и на это медики согласились: девушка оказалась не столь хрупкой, как казалась.

Полицейские пошутили, что арестуют ее, и аккуратно довезли до дома. Тот, что был помоложе и жевал мятную жвачку, позаботился о платье.

Осторожно уложил его в багажник.

* * *

Она знала, что нужно предпринять дома.

Вымыться.

Выпить чашку чаю.

Позвонить Майклу, потом – в страховую компанию.

Как вы можете догадаться, ничто из этого она не сделала первым.

Нет, собрав все оставшиеся силы, она уложила платье на диван и села к пианино, павшая духом, безутешная. Сыграла половину «Лунной сонаты», вообще не видя клавиш.

В больнице, через час, она не кричала.

Майкл держал ее за руку, пока врач осторожно надавливал на ребра и вправлял нос.

Разве что охнула и сглотнула.

Однако, выйдя из кабинета, скорчилась и легла на пол в приемной.

Люди вытягивали шеи, посмотреть.

Поднимая ее, Майкл увидел детский уголок с россыпью игрушек, но тут же отмахнулся от этой картины. И вынес Пенни за порог.

Вновь оказавшись дома, на старом потертом диване, она легла, положив голову ему на колени. И попросила почитать ей из «Илиады». И тут Майкла настигло великое осознание – вместо того, чтобы подумать очевидное вроде «Я не заменю тебе давно утраченного отца», он продвинулся глубже: узнал и принял истину. Он любил эту женщину больше, чем Микеланджело и Эбби Хенли, вместе взятых.